Гадкие лебеди

12.10.2006

«Гадкие лебеди» старомодны – в лучшем смысле этого слова – по посылу, но в то же время современны по стилистике и техническому исполнению.

Повесть братьев Стругацких была написана в самом начале перестройки, шестидесятнический дух инакомыслия, диссидентства, сопротивления, присущий большинству произведений Стругацких, витает и здесь. Но сегодня рассказ об интернате для особо одаренных детей, которых воспитывают некие «мокрецы», затопившие маленький городок под названием Ташлинск водой, как слезами печали по грешной земле, приобретает более широкий и общий смысл. И этот смысл всегда актуален, поскольку речь идет о том, что делать с теми, кто отбивается от стада. Их – других, иных, не таких, как все, никогда не любили. Существовали испокон веку разные способы борьбы с непохожими на всех. Здесь, в соответствии с техническим прогрессом, этих странных существ, так называемых «мокрецов» - не то мутантов, не то пришельцев, в общем, каких-то больно умных, с жеваными темными лицами-масками и в черных монашеских плащах-рясах, а заодно и детей, которые попали под их влияние и уже «нормальному» миру не принадлежат, травят химическими реактивами. Чтобы глаза не мозолили. Ну, а потом, как издавна ведется, деткам-мудрецам, задающим человечеству, которое зашло в тупик, слишком каверзные вопросы, произносящим приговор опустошенной бездуховной земле, промывают мозги, чтобы впредь не умничали и были как все. Как микки маусы.

Виктор Банев, русский писатель-эмигрант, член комиссии ООн по расследованию природной аномалии (Григорий Гладий, живущий ныне в Канаде, но время от времени появляющийся на российском экране), борется против силовых структур, наводнивших этот водный мир и проповедующих принцип: «другие – значит, враги». Борется одновременно за разумное, доброе, вечное и за собственную дочь, которую его жена после развода сдала в интернат для вундеркиндов. А заодно пытается ответить на вопрос вопросов: цивилизация зашла в тупик, что же дальше?

По словам Лопушанского, который продолжает в своем творчестве линию социальной фантастики, погружаясь в апокалипсис сегодня или завтра («Письма мертвого человека», «Посетитель музея»), это картина «о встрече человека с тайной, с будущим, в котором, возможно, ни герою картины, ни его современникам нет места».

Разверзлись хляби небесные в районе города Ташлинска, который, если бы не был так омерзителен, напоминал бы нечто среднее между Венецией и Китежем. Пойдя на «мокрое дело», Лопушанский «замочил» под Питером, где проходили съемки, вместе с мокрецами, для которых вода как дом родной, всю съемочную группу. Вода хлюпает под ногами, сверху беспрерывно хлещет дождь как из ведра, водой полна заржавевшая ванна, все банки-склянки, из всех дырок капает, лужи расползаются по столам, шкафам, кроватям…Льющаяся вода, как известно, один из самых любимых кинематографических образов – она пластична, изменчива, ускользающа. Выразительный водный мир Лопушанского, расцвеченный отблесками пожара, заваленный обломками мебели, предметов быта, нереален, смутен, тревожен. За окнами разрушенных домов – выгоревший коричнево-рыжий пейзаж. По нему движутся черные фигуры мокрецов и детей, которые никогда не улыбаются. Мокрецы, видимо, существа однополые, как-то трудно представить себе среди них женщину. Мир мокрецов закрыт, мы мало что успеваем узнать о них. Дети – посредники между двумя мирами – тоже закрыты, храня в себе какое-то знание, которое выше людского понимания. В конце мокрецы скажут: «нам не хватило времени, чтоб нас поняли».

Мир людей между тем тоже не слишком привлекателен: бывшая жена Банева, раздраженная тучная женщина; карлик, закрывшийся от мира на сто замков; агрессивный агент спецслужб; опустошенный ученый…Один харизматический Гладий несет в себе положительную энергию за всех. Недаром ему доверяются дети. Недаром его дочь в страшный момент химической атаки скажет: «Пап, почитай что-нибудь».

И все же, кто прав: мокрецы, которые говорят о несовершенстве мира, но лишают детей простых детских радостей, делают из них маленьких старичков, обладающих сверхъестественными телепатическими возможностями, которые за лицами-масками скрывают свои чувства и реакции – или несовершенные грешные люди, которые ничего не могут дать детям, кроме своей бестолковой, но такой человеческой любви? Мокрецы, которые добиваются максимального раскрытия каждой человеческой индивидуальности, каждого организма, но уводят детей в какой-то пугающий, неживой мир – или люди, которые заставляют их быть такими, как все?

Никогда уже маленькая Ира, которую взрослые, всегда знающие, как надо, как правильно, как полезно режиму, власти, государству, пытаются «построить», не забудет о тех взлетах духа и тела, которые ей довелось однажды испытать. И навсегда останется с ней тоска по другой жизни. А у ее отца – чувство вины за то, что он ее не понял.

Евгения Тирдатова, Союз кинематографистов – Новости, №6(224), 12.10.2006.