Александра
Пресса22.10.2006
Александр Сокуров на радио "Маяк" Сокуров намерен помирить Вишневскую с Большим театром.
В гостях у Ольги Галицкой и Андрея Плахова - кинорежиссер Александр Сокуров.
Галицкая: Мы вас вытащили из Большого театра. Что там происходит? Что связывает ваши жизни на сегодняшний день?
Сокуров: Это большое событие для меня. Я первый раз решился на такой поступок – сделать спектакль, оперу. Сначала предполагалось, что это будет дилогия. В «Ла Скала» мы должны были делать вместе с Ростроповичем «Хованщину» Мусоргского, а в Большом – «Бориса Годунова». Но по экономическим соображениям «Хованщина» сдвинута во времени. Не знаю, осуществится этот замысел в конце концов или нет. Остался только «Борис Годунов». Я очень волнуюсь, потому что это большой, тяжелый труд.
Плахов: Когда планируется премьера?
Сокуров: 25 апреля следующего года. Мы делаем новый занавес. Визуально это должно быть очень интересно, костюмы – все делается заново. Постоянная работа с партитурой. У меня очень много вопросов, у меня очень много внутреннего недовольства и к себе, и к тому, как написан музыкальный текст, как это все складывается. Очень много трудностей. Но главные трудности во мне самом.
Галицкая: А что такое режиссура оперы с точки зрения кинорежисера?
Сокуров: Это совершенно другое занятие. Я пришел в театр с настроением ученика. Я буду учиться у всех, у кого это только возможно. Принимаю все уроки, какие мне преподносят, дарят или дают – будь то люди, работающие в сценографии, в цехах, или главный дирижер. Дмитрий Банаев работает со мной, ассистент дирижера, с музыкальными текстами, партитурами, нотами. Все-все, кто обращает на меня внимание и как-то мне помогает. Я учусь. Это совершенно другая профессия, абсолютно другая профессиональная культура, абсолютно другое искусство.
Плахов: С искусством музыки вы связаны достаточно давно, хотя часто говорите о том, что литература – ваш приоритет. Тем не менее музыка играет огромную роль в ваших фильмах и в вашем внутреннем мире, как мне кажется, с самого начала. Как это было, расскажите, как вы вошли в мир музыки.
Сокуров: Это мама. В нашей семье матушка моя очень любит русскую оперу. Она не очень интересуется симфонической формой, а русскую оперу всю знает идеально. Она не имеет музыкального образования, она со слуха помнит все оперы, все партии, всех исполнителей. Очень любит Галину Павловну Вишневскую, очень много ее слушала по радио, на пластинках.
Плахов: А вы когда впервые в живом исполнении услышали оперу?
Сокуров: Когда я появился в городе Горьком, поехал учиться на исторический факультет. Я впервые там оказался в театре. Мне уже было 19 лет. Я слушал Верди «Травиату». Скорее я больше слушал, а не смотрел на сцену, потому что мне казалось, что все, что происходит на сцене, малоинтересно и не очень выразительно. А музыка божественная. Это одна из любимых опер мамы, мама еще очень любит «Царскую невесту». Это было совершенно необыкновенно. Но мой музыкальный мир начинался с симфонической музыки. Когда мои ровесники очень любили «Beatles», это направление, тогда я первый раз услышал Оннегера, «Симфонические танцы» Рахманинова. Я тогда работал помощником режиссера на телевидении, и все деньги, которые у меня были, я тратил на пластинки. Тогда стали появляться первые стереофонические пластинки , и как раз пошла волна больших музыкантов. К нам стали попадать серьезные записи. Тогда впервые у нас появился Оннегер, впервые появились записи Рахманинова, впервые появились записи с квартетами Моцарта. Пошло-пошло, захватило это меня сказочно. До сих пор у меня сохранилось много пластикой из той части моей жизни. Я их переслушиваю. Великая музыка!
Плахов: Именно на пластинках? На диски не перешли?
Сокуров: Диски тоже есть. Но пластинки – это раритеты. Мне еще передал все свои пластинки Филонов, наш преподаватель по монтажу, который во ВГИКе работал. Сейчас я составляю опись. Это прекрасная, нежная музыка, необыкновенная. Она мне позволила , человеку малообразованному и социально не очень готовому к искусству, она все же приучала меня к такой терпимости по отношению к литературе. Я с большим трудом начал сам читать Фолкнера, Манна. Мне было очень тяжело, но музыка помогала. Когда я читал тяжелые большие тексты, мне очень помогал Оннегер. Это целая жизнь, как кирпичики, все один на другой, и вроде уже готова стена, и ты не понимаешь, какой из этих кирпичиков важнее, стена уже есть.
Плахов: Если вернуться к опере, вы наверняка видели попытки воплощения оперы в кино. Я имею в виду не просто съемки спектакля, но создание фильмов-опер. Не было у вас желания этот опыт как-то продолжить?
Сокуров: Нет, потому что я видел очень неудачные, неорганичные, на мой взгляд, варианты. Может быть, один из самых органичных – это «Травиата» Дзеффирелли, где очень органично существуют поющие люди. Это вообще большая проблема – поющий человек, органичность его состояния – большая проблема. Все экранизации неудачные. Сейчас я был в Исландии, брал с собой ноутбук и еще раз в самолете пересмотрел «Волшебную флейту» Бергмана. Чрезвычайно люблю само по себе это произведение и эту картину любил, а сейчас посмотрел, она уже стала для меня сложновата, слишком много режиссуры появляется. Опера – очень хрупкая форма, она очень трудно поддается модернизации. Как мне кажется, появляется результат, если режиссер имеет эволюционное, а не революционное отношение к этой форме. Она свершилась, она самодостаточная. Она не нуждается ни в каких экранизациях. Часть опер даже не нуждается в театральных постановках. Есть оперы, которые, на мой взгляд, нужно только слушать и совершенно необязательно видеть. А есть оперы, которые нуждаются в человеческих проживаниях. К ним относится Чайковский. Та же Галина Павловна Вишневская прекрасная в Чайковском.
Галицкая: А когда вы впервые ее услышали?
Сокуров: Очень давно. Мама очень много говорила о ней. Мама очень любит ее. Когда мы сейчас были на съемках, меня соединили с ней, я дал трубочку маме, и мама расплакалась. Для нее это небожительница. Галина Павловна говорила с ней очень ласково, сердечно.
Галицкая: Расскажите немножко о предыстории этого фильма, «Элегия жизни», о Ростроповиче и Вишневской.
Сокуров: Не знаю, с чего начать. Во-первых, это часть большого замысла, который объединяется в цикл «Элегий». Это уже девятая. Элегия по определению это то, что прошло, о чем ты с грустью и с радостью вспоминаешь. Если исходить из этого академического определения, то это первый раз мы делаем элегию о людях, которые живы. Обычно все было связано с ушедшими людьми. Первый раз у нас современники, живущие в нами. Может быть, только "Советская элегия», где Ельцин. Но там Борис Николаевич не является главным персонажем. Конечно, наблюдая и слушая ее, я много говорил о них с Солженицыным, с Натальей Дмитриевной, вообще об этой истории жизни, истории их взаимоотношений. Я с этой великой семьей познакомился раньше, чем с Вишневской и Ростроповичем. Однажды у меня раздался звонок. По голосу я моментально его узнал, но не мог себе даже позволить думать, что я с ним разговариваю. Он меня пригласил к себе, попросил найти время с ним встретиться. Мы в Петербурге с ним встретились. Он сказал, что готов предоставить все материалы, какие у них есть.
Галицкая: То есть это была его идея?
Сокуров: Да, это было его предложение. Ростропович сказал, что на него наступают и уговаривают с разных сторон, чтобы он уступил и открыл архивы, дал возможность войти в их жизнь, видимо, в связи с юбилеем. Я даже к стыду своему не представлял, что это буду такие цифры. Я сказал, что надо подумать, даже не знал, что на это ответить. Но между тем очень быстро было принято решение, что с удовольствием буду снимать. Мы не ставили никакие сроки завершения картины, но экономическая ситуация подтолкнула к тому, что надо картину быстрее делать. Огромную помощь оказал Михаил Сеславинский, Федеральное агентство по печати и массовой информации. Они помогли нам экономически. Не очень большие деньги для кинематографа, но для нас они были спасительными. У нас официальный срок завершения производства – начало февраля.
Плахов: Картина была уже показана в Локарно.
Галицкая: Какая была реакция?
Сокуров: Я был благодарен фестивалю за то, что в таком качестве они ее показали. Я видел, что они очень хорошо к этому готовились, специально его тестировала вся техника, прекрасный звук, прекрасное изображение. Мне кажется, что было отношение хорошее, но я быстро уехал.
Плахов: Поскольку я присутствовал на этом фестивале, что Александра Сокурова там встречали чрезвычайно тепло, можно сказать, горячо. Вы были одним из главных героев фестиваля. Вам вручили приз «Золотой леопард», очень почетный, потому что вручается очень крупным режиссерам. На центральной площади города, где собирается до 10 тысяч человек, был показан фильм «Русский ковчег». То есть это были два события, связанные с кинематографом Сокурова. Оба прошли очень успешно.
Сокуров: Я благодарен этому фестивалю. С него многое начиналось в жизни.
Галицкая: Не так давно раздался крик из уст Галины Павловны Вишневской по поводу постановки «Евгения Онегина» в Большом театре. У вас есть какое-то к этому отношение?
Сокуров: Если бы она сказала это в мой адрес, я бы воспринял это крайне серьезно, но никогда бы не обиделся. Потому что есть люди, у которых есть право. Они как наши родители. Люди, которые столько дали, столько внесли своего, столько пользы, столько труда в поддержку настоящего искусства вложили, они имеют право сказать: «Посмотри, что ты делаешь!» Они имеют на это право. Я не знаю, обиделся ли режиссер.
Галицкая: Обиделась администрация Большого театра.
Сокуров: Я слышал об этом. Я на свой просмотр пригласил и главного дирижера, и директора театра. Я же сейчас в этом театре работаю, и мне горько осознавать это. Хочу в оперу взять и учеников Галины Павловны. Мой интерес в этом очень большой, потому что мне они очень нравятся. Хочу, чтобы они пришли, встретились, чтобы этот узел проблем был публично как-то развязан. Потому что культура наша не столь масштабна сегодня, чтобы иметь роскошь такой ссоры. Понимаю, что у театра, наверное, есть право защищать свою позицию, может быть, но не думаю, что должен быть какой-то конфликт. Мне очень горько сейчас это переживать.
