Гадкие лебеди

Самый видимый, на мой взгляд, недочет «Гадких лебедей» — определенная метафизическая претенциозность, выражающая себя в абсолютной серьезности (одноименная повесть братьев Стругацких, по мотивам которой поставлена картина, все-таки вещица не без юмора), а также в некоторых деталях изображения и музыкального ряда. Самое крупное достоинство этого кино — своевременное обращение к грандиозному литературному первоисточнику.
В Зоне Лопушанского (которая, конечно, генетически связана с Зоной Тарковского и некоторыми эпизодами и идеями «Соляриса») то ли случился военный конфликт, то ли произошла экологическая катастрофа (а может, она произошла в Европе вообще — первая сцена фильма кажется продолжением «Времени волков» Ханеке, который закончил свою ленту прямой цитатой из Тарковского). «Мокрецы» Стругацких были интеллектуальными сущностями вроде гаммельнского крысолова, уводящими детей в иной мир за грехи родителей. Мокрецы Лопушанского — люди, по неизвестным науке причинам ставшие Иными, их вид напоминает не только о космических мутантах, но даже и о мусульманских террористах. Иные — и учат детей Иному, совсем как у Лукьяненко (тоже страстного любителя Стругацких): левитируют, как в Матрице, и одеты, как в Матрице одевается компания Нео. Дети рассуждают апокалиптическими цитатами из современных питерских философов и совершенно не склонны к человеческому, то есть как-то оправдывающему окружающих, поведению. Если что, подпишут вам, грешным, приговор не задумываясь.
В школе Иных, которая немного смахивает на Хогвартс, учится и дочь Виктора Банева (Григорий Гладий). Из приятного, но все-таки оппонирующего режиму литератора у Стругацких Банев в фильме превращается в успешного американского эмигранта, который в составе международной комиссии возвращается в Россию за своим ребенком. Собственно, из книги взята только эта коллизия — отношения отца и дочери (отцы и дети), она становится сюжетообразующей, а смыслообразующей — линия противостояния обыкновенного и чудесного, пугающего будущего и отвратительного настоящего, таланта и толпы, художника и государства, если угодно.
В книге Банев — алкаш и бабник, отношения с дочерью — вовсе не единственное, что ведет его к нравственному перерождению; в фильме эти отношения — напряженные и страстные, отец одержим идеей спасения девочки сначала из рук непонятных ему мокрецов, а потом — из лап постсоветских психиатров. Ни интеллигентный глава комиссии Айзек Големба (тончайший Леонид Мозговой), ни хамоватый брутальный совок Павел Сумак (сатирический Алексей Кортнев) не убедят писателя Банева ни в чем. Только дети, с которыми его дочь. Благодаря детям он попытается понять странных Иных, Чужих, Других, помочь им, спасти их, наконец, бросить им вызов ради спасения детей (и дети станут человеческими детенышами, а не сверхсущностями, в момент опасности и необходимости выбора). Григорий Гладий в роли Банева не изображает ни жертву, ни супермена, и это хорошо и правильно: немного обрюзгший, заросший щетиной, близорукий человек, литератор-невротик (это красавцу Гладию надо было сильно постараться, чтобы превратиться в такое существо) в экстремальных обстоятельствах быстро вспоминает, что он мужик, от которого, как во все времена, зависят женщины и дети. И в этом своем усилии он наконец обретает своего ребенка: в подвале, где Банев и его помощница Диана прячут детей от химической атаки военных, в полуобмороке кислородного голодания дочь наконец человеческим голосом просит его почитать стихи. Звучит Пастернак. ЗТМ.
Дети очнутся в советской палате номер шесть, где их станут лечить от гениальности не только уколами, но и телесериалами. Банев будет тщетно биться с санитарами, чтобы освободить дочь. Медперсонал — чудовища, винтики тупой карательной системы. Эти эпизоды явно отсылают к формановскому «Полету над гнездом кукушки». Финал фильма невероятно печален, намного печальнее книжного. Следуя логике и силе этих сцен, нельзя прийти к иному выводу: у таланта, у чуда, у Другого нет будущего, ему нет места в этом мире, в устроенной таким образом стране. Безысходность такова, что заставляет зрителя сомневаться даже в символизме финальных кадров, когда девочка, не вполне утратившая волшебные способности, стирает ладонью решетку с окна палаты психушки и за ним проступает и звездное небо, и нравственный закон. Фильм кажется мне нравственным приговором обществу современной России, с любовью сохранившей тоталитарные черты Советского Союза и быстренько приобретшей тягу к фашистским формам самовыражения.
Вообще, все, вызывающее у рецензента фильма не любопытство «как сделано», а живое, почти невротическое переживание-соучастие, находится не в поле фантастики, триллера или антиутопии и даже не в поле детско-родительской мелодрамы (фильм, кстати, как будто не вполне решил, какому жанру принадлежать), а в том поле попытки описать российскую историю последнего десятилетия. Здесь и постаревшая, отчаявшаяся, опустившаяся жена Банева в аэропорту, и кордоны военных, и патрули в городе и на дорогах, и нелепые, страшные приказы властей, после которых городок мечется в панике эвакуации, а бедные ученые впадают в истерику оттого, что их обманули. Пунктир, несколько штрихов, которыми Константин Лопушанский и его соавтор сценария Вячеслав Рыбаков рисуют катастрофическую био-
графию страны (имя ее, в отличие от книги, названо отчетливо, мы твердо знаем: это Россия), — этот пунктир, этот punctum, этот ожог вполне заменяет развернутую картину жизни у Стругацких. Из этих точек как будто бьет безжалостный свет реальности, разрывающий водный мир, эстетский сумрак киноповествования; эти дальние фонари освещают причины того, почему в затерянном городе на краю бывшей империи, которая до сих пор ворочается, как раненый хищник, случилась эта история. 

вопросы режиссеру:


1. Почему вы сняли этот фильм?
2. Как вы относитесь к критикам?


1. Вокруг «Гадких лебедей» я ходил давно. В 1987 году, общаясь с братьями Стругацкими в Репине, мы вроде договорились делать фильм по этой книге, но тогда по разным причинам не сложилось. Вернувшись к этому замыслу, я ощутил, что сейчас важны не те политические аллюзии, которые были в книге, а тема опаснейшего падения культурного и интеллектуального уровня, которое происходит сейчас во всем мире, и в то же время появление необычных и редких ростков «новой» духовности и новой интеллектуальности. Вспомним хотя бы о «детях индиго» и не только о них. Этот конфликт между интеллектом и тупостью длится уже не одно тысячелетие. Тех, кто глупее, больше.

2. Я окончил аспирантуру в ленинградской Консерватории и защитил диссертацию. И вполне мог функционировать как искусствовед.
На мой взгляд, критическая деятельность — часть интеллектуального осмысления культурного процесса. Критики совершенно необходимы, они даже могут вдохновлять художника. Но при этом сейчас возникла странная категория малообразованных людей, которые пришли в не очень качественные издания, и они себя тоже почему-то считают киножурналистами и критиками. Это дискредитирует профессию. Время немножко сумбурное. Хотелось бы, чтобы критика создала структуру, которая могла бы производить отсев.

Елена Фанайлова